Русская Православная Церковь
Московский Патриархат
Белорусская
Православная Церковь

При использовании материалов
ссылка на сайт
www.spas-monastery.by обязательна

Дорогие гости сайта!
Если у кого-либо из вас сохранились материалы, касающиеся истории нашего монастыря (документы, фотографии и др.), пишите нам по адресу электронной почты spas.monastery@gmail.com Будем благодарны за любую помощь.

II век. Апостольское богослужение

Распечатать

Михаил Скабалланович

II век. Апостольское богослужение

Как ни много общего у II в. церковной истории с III-м во внешней жизни христианства (гонения), и во внутренней (в состоянии, напр., просвещения), тем не менее он (II-й в.) носит на себе, особенно в первой своей половине, в эпохе мужей апостольских, особую печать, сближающую его несколько с веком апостольским. Не могло и богослужение этого века не иметь особого характера. Для богослужения это был переход от апостольской свободы и первообразования к тем твердым нормам и устойчивым чинам, какие нам дает уже во множестве III в., особенно в своих канонических памятниках. Посему II век вполне заслуживает самостоятельного рассмотрения у историка богослужения.

Источники

Указания на богослужение II в. можно находить прежде всего у писателей того времени, т. е. в сочинениях мужей апостольских и апологетов. Таковы послание ап. Варнавы (70–100 г.), 1 послание св. Климента, еп. Римского (ок. 96 г.), «Пастырь» Ермы (100–150 г.), послания св. Игнатия Богоносца († 107 или 115 г.), послание св. Поликарпа Смирнского († 167 г.), первая апология св. Иустина Философа (139 г.), послание к Диогнету неизвестного автора, сочинения св. Иринея Лионского († 202 г.) Важные сведения сохранились о богослужении и в сочинениях языческих писателей того времени – особенно в письме Плиния к императору Траяну и в сатире Лукиана Самосатского (во второй пол. II в.) «О смерти Перегрина». Но едва не самым важным литургическим памятником этой эпохи является «Учение 12 апостолов» (Διδαχὴ τῶν δώδεκα ἀποστόλων). Открытие этого памятника митрополитом Никомидийским Филофеем Вриеннием в 1875 г. в библиотеке иерусалимского подворья в Константинополе и издание им его в 1883 г. создало эпоху в изучении древнейшей истории христианства. Следы знакомства с этим памятником есть у Климента Ал. († 217 г.)[1]. Евсевий Кесарийский относит его к числу спорных и подложных книг Нового Завета[2], а Афанасий Великий к неканоническим, но читаемым, – на ряду с Премудростями, Есфирью, Иудифью, Товитом[3]. Время написания памятника различные ученые относят к разным годам, начиная от 70 г. до V–VI в.; большинство и наиболее авторитетные учение относят его в 100–135 г. (Funk, Harnack)[4]. О большой древности памятника говорит существование в его эпоху служений – апостолов, пророков и учителей, и чрезвычайная простота памятника. Этот памятник лежит в основе VII кн. «Апостольских Постановлений».

Богослужение по письму Плиния

Что касается круга и состава тогдашнего богослужения, то самое обстоятельное и ценное известие об этом мы имеем в известном письме Вифинского проконсула Плиния Секунда или младшего к имп. Траяну от 111–115 г.[5]. Произведя по поручению императора дознание о христианах, их учении и поведении, Плиний доносит:[6] «они (христиане) клянутся, что вся вина их или заблуждение состоит в том, что они имеют обыкновение сходиться в известный день пред рассветом (stato die ante lucem convenire) и петь попеременно друг с другом песнь Христу, как Богу (carmenque Christo quasi Deo dicere secum invicem) а также обязывать себя клятвою (sacramento se obstringere) не на злодеяние какое-нибудь, но чтобы не совершать ни воровства, ни разбоя, ни прелюбодеяния, не нарушать верности, ни отказываться от залога, если бы это потребовалось. Сделавши это, они обыкновенно расходились, и потом снова собирались для принятия пищи, обыкновенной, впрочем, и невинной (promiscuum tamen et innoxium). Но и это они оставили, когда я, по твоему приказанию издал распоряжение, воспрещающее тайные сходки (hetairias)». Письмо воспроизведено у Тертуллиана, причем место о богослужебных собраниях передано: «предрассветное собрание для пения (ad canendum) Христу и Богу и для совместного обязательства к дисциплине (ad confoederandam disciplinam)»[7], и у Евсевия, где это же место передано так: «христиане встают очень рано и воспевают Христа как Бога»[8]. Свидетельство Плиния показывает, что у тогдашних христиан было, по кр. м. в праздничные дни, два богослужебных собрания – одно в глубокое утро, другое днем или вечером.

Утреня по письму Плиния

Первое собрание, описываемое Плинием, представляет из себя древнейший тип утреннего богослужения, утрени. Собрание начинается еще ночью, но очевидно незадолго до рассвета. Таким собранием христиане отчасти нарушали заключавшееся уже в законах XII таблиц запрещение ночных собраний. Но возможно, что и вынуждены они были к ночным собрания гонениями за веру. Впрочем, у христиан были и другие, более сильные мотивы для ночной молитвы. Ночь своею таинственностью вообще располагала к молитве и избиралась для богослужения как язычеством[9], так и иудейством[10]. На основании некоторых евангельских изречений христиане могли ожидать второго пришествия Христова в полночь, – мотив очень сильный для ночных собраний, если иметь в виду тогдашнее напряженное ожидание этого пришествия. Об этом мотиве прямо говорит Лактанций (IV в.): «мы совершаем ночью бдения в виду (propter) пришествия Царя и Бога нашего»[11]. Но, кажется, наиболее сильным мотивом для ночного богослужения было то обстоятельство, что воскресение Христово совершилось ночью, до рассвета, было обнаружено глубоким утром «еще сущей тьме». Всякая вообще утреня рассматривалась древними, о чем свидетельствуют другие памятники II–III в. (как увидим ниже), как служба в честь воскресения Христова; особенно такой смысл должна было иметь утреня воскресная.

Состав утреннего богослужения в известии язычника, которому, конечно, была чужда и совершенно непонятна христианская богослужебная терминология, и который переводил ее на обыкновенный язык, представляется в виде двух частей: Carmen и какая-то клятва, sacramentum.

Carmen – обыкновенно значит – стих; этим словом обозначалось все написанное стихами: надписи, прорицания оракула, законы, молитвы, песни. Поэтому и здесь этим словом могли обниматься и молитвы и песни в честь Христа; оно указывает на то, что те и другие были кратки и имели стихотворную форму. Предметом этих стихов является Христос и прославление Его божества, – что может указывать на преобладание в песнях чисто христианского элемента и незначительность ветхозаветного (заключение, согласное с Еф. 5, 19 и памятником III в. «Завещание Господа нашего И. Христа», о чем ниже). Образ исполнения «стихов» обозначен словом «dicere», которое хотя может означать и пение (передается так Тертуллианом), но указывает скорее на пение чередующееся с чтением или похожее на него, речитатив (указание на простоту первобытного христианского пения). Частнее образ этого чтения или пения «стиха» в честь Христа определяется как взаимный в собрании – secum invicem. Это выражение понимают так, что верующие поочередно пели каждый свою песнь, – практика, на которую указывает ап. Павел в Кор. 14, 26 («кийждо вас свой псалом имать») и существовавшая еще во времена Лаодикийского собора (который 59 правилом запретил эту импровизацию мирянами своих песней)[12]. Но прибавка к invicem еще и secum скорее указывает на общее взаимное пение, – антифонное, ипофонное (с подпеваниями последних слов всем собранием) или епифонное с присоединением к пению со стороны всего собрания особого припева[13]). Свидетельства других памятников о существовании в то время этих родов пения делают наиболее вероятным такой смысл для данного выражения. То обстоятельство, что в кратком и официальном рапорте отмечается эта черта христианского пения, свидетельствует, что в богослужении антифонное пение начало уже завоевывать себе то видное место, которое оно получило позднее (в веке IV–VI) в так наз. песненном последовании с его трехъантифонным строем.

Что касается другой части христианского утреннего богослужения, то для загадочного выражения о ней Плиния: «обязываются клятвой…» до сих пор не найдено в науке удовлетворительного объяснения. Понимать это буквально о клятве не позволяет общий взгляд христианства на клятву и отсутствие каких-либо известий об употреблении общей клятвы за богослужением. Для обетов при крещении[14] это выражение слишком сильно, да и не могла крещение совершаться на каждом утреннем богослужении. Довольно искусственно и такое объяснение, что здесь разумеется чтение слова Божия, в частности десятословия, содержащего именно запрещение всех поименованных здесь грехов и в таком же порядке, чтение, к которому присоединялось увещание соблюдать эти заповеди, на каковое увещание (проповедь) собрание отвечало «аминь», и это было своего рода клятвою; обозначить таким термином чтение св. Писания и проповедь христиане могли, так как любили называть себя «воинством Христовым» militia Christi, a sacramenti se obstringere обыкновенно означало воинскую присягу. М. б., здесь разумеется какой-либо обряд, вышедший впоследствии из употребления, но обряд, видимо, очень глубокий и потрясающий. Кроме того, это выражение стоит в связи с обвинением христиан в составлении тайных сообществ (гетерий), члены которых связывали себя клятвою для солидарности в осуществлении своих партийных предприятий.

Агапа по Плинию

Что касается второго собрания христиан в «определенный день» (воскресенье), то выражение Плиния «для принятия пищи» не оставляет сомнения в том, что здесь имеется в виду евхаристия или агапа. Время дня, в которое происходило второе собрание, не указано; но противопоставление его утреннему и практика апостольского времени и III в. заставляет полагать его в вечер, более ранний или более поздний. Утром вообще в древности не принимали пищи, исключая старых и малых, тем более не могло быть общей трапезы утром[15]. Некоторое затруднение представляет ближайшее определение, даваемое Плинием той пище, которую принимали христиане на этом собрании, что она была «обыкновенная и невинная». До сих пор понимали это выражение, как противовес к обвинению христиан в умерщвлении детей для агап[16]. Но такие обвинения на христиан начались гораздо позже Плиния: о них не упоминают древнейшие апологии: послание к Диогнету, апология Аристида, писанная к преемнику Траяна[17]. Первым упоминает о таком обвинении св. Иустин муч., причем изобретение и распространение этого обвинения приписывает иудеям[18]. Выражение «пища обыкновенная (promiscuum – общественная и общая, ἐπικοινὸς и κοινὸς) и невинная» указывает на пищу самую простую и скромную и имеет в виду показать, что христиане своими трапезами не нарушают целого ряда римских законов, изданных незадолго до этого времени против роскошных пиров (leges sumptuariae), т. е. тех самых гетерий (или sodalitates), о которых упоминает Плиний[19]. В частности «невинной» (innoxiud) пищей у писателей того времени часто называется постная пища без мяса[20]. Но особую склонность христиан к такой пище указывает ап. Павел[21], Климент Александрийский. Т. о. свидетельство Плиния в таком понимании проливает нам любопытный свет и на самую пищу христианских агап и на первые зародыши христианской постной диеты; агапы были скромные и постные трапезы, м. б. с рыбой[22]. По апокрифу II в. «Деяния Павла и Феклы» на гробнице была «ἀγάπη πολλἡ, gaudium magnum: молодежь принесла пять кусков хлеба с солью, и кроме того зелени и воды»[23]. Такая пища более достойна была вкушения с евхаристией, чем мясная.

Агапа по «Учению 12 апостолов» и другим памятникам

Известие Плиния не оставляет сомнения в том, что в это время евхаристия совершалась совместно с агапами. Но такую же практику указывает другой памятник той же эпохи «Учение 12 апостолов». Здесь находится молитва пред евхаристией над чашей и преломляемым хлебом и молитва «после насыщения» (гл. 9 и 10). Как самое содержание этих молитв, так и надписание 2-й ясно показывают, что евхаристия соединилась с обычной трапезой. Замечательно, что в Апостольских Постановлениях (памят. IV в.) эти же молитвы приводятся в измененном виде приспособительно к одной евхаристии без трапезы, при чем надписание «по насыщении» заменено «по причащении»[24]. Указанные молитвы в «Учении 12 ап.» сопровождаются замечанием, что пророки могут «благодарить» (т. е. произносить молитвы при евхаристии), «сколько они желают»[25]. След. так как памятник имел только местное значение, то на даваемые в памятнике образцы евхаристийных молитв можно смотреть, как на частную попытку заменить молитвенную импровизацию однообразной схемой[26]. Если такая попытка делалась относительно евхаристии, то для других церковных служб еще долго должна была существовать прежняя свобода в молитвах и песнопении.

Совместное с агапами совершение евхаристии в эту пору подтверждается и св. Игнатием Богоносцем: «не позволительно без епископа не крестить, ни совершать вечерю любви», пишет он смирнянам[27]; с крещением могло быть сопоставлено только таинство.

Из других писателей того времени об агапах упоминает автор послания к Диогнету, но слишком кратко, чтобы можно было извлечь новые данные об этом предмете: христиане «имеют трапезу общую, но не простую»[28]. Выражение может говорить за нераздельность евхаристии от агапы.

Литургия и агапа по св. Иустину мученику

Св. Иустин мучение в 1-й апологии своей дает заметить, что во взаимном отношении евхаристии и агапы произошла к его времени существенная перемена. Евхаристия настолько обособилась в самостоятельную службу, что при описании ее св. Иустин совершенно не упоминает о какой-либо трапезе. Но в связи с евхаристией он упоминает о помощи со стороны богатых бедным, что обыкновенно понимается как указание на агапу, принявшую уже чисто благотворительный характер.

Вот места из св. Иустина, относящиеся сюда. Новокрещенного «мы ведем к так называемым братиям в общее собрание для того, чтобы со всем усердием совершить общие молитвы как о себе, так и о просвещенных и о всех других повсюду находящихся, дабы удостоиться нам, познавши истину, явиться и по делам добрыми гражданами и исполнителями заповедей для получения вечного спасения. По окончании молитв мы приветствуем друг друга лобзанием. Потом к предстоятелю братий приносятся хлеб и чаша воды и вина». Следует описание евхаристии и выяснение ее значения и установления, после чего апологет продолжает: «И достаточные из нас помогают бедным и мы всегда живем заодно друг с другом. За все получаемые нами благодеяния прославляем Создателя всего чрез Сына И. Христа и Духа Св. В так называемый день солнца бывает у нас собрание в одно место всех живущих по городам и селам и читаются сколько позволяет время (μέχρι εγχωρεὶ) воспоминания (ἀπομνημεύματα) апостолов и писания (συγγράμματα) пророков. Потом, когда чтец (ὁ ἀναγιγνώσκων) перестанет, предстоятель делает наставление и увещание подражать тем прекрасным вещам. Затем все вообще встаем и воссылаем молитвы. Когда же окончим молитву, тогда, как я выше сказал, приносятся хлеб и вино и вода, и предстоятель также воссылает молитвы и благодарение, сколько он может». Дается более краткое, чем ранее, описание евхаристии. «Достаточные же и желающие, каждый по своему произволению, дают, что хотят, и собранное хранится у предстоятеля, а он имеет попечение о сирых и вдовах. В день же солнца мы все вообще делаем собрание, п. ч. это есть первый день, в который Бог, изменивши мрак и вещество, творил мир, и Иисус Христом, Спаситель наш, в тот же день воскрес из мертвых»[29]. Св. Иустин ничего не говорит о времени дня для этого богослужебного собрания. Но то, что этому собранию предшествовало крещение, не позволяет относить его к утру и след. отождествить его с «предрассветным собранием» Плиния, как делали старые церковные историки, наивно доверяя бюрократически-хвастливому заявлению Плиния, что он заставил христиан прекратить вечерние трапезы, и полагая, что с Траяна евхаристию вынуждены были перенести на утро. Т. о. практика, описываемая у Иустина, д. б. не разнится ничем от Плиниевой.

Но свидетельство Иустина важно тем, что оно указывает уже на вполне установившийся ритуал евхаристии, которая имеет довольно заметно отделенную от нее подготовительную часть, состоящую из чтения и молитвы. Это часть, образовавшая впоследствии то, что названо было τὰ τυπικὰ литургии (или литургию оглашенных) в отличие от канона ее и что послужило прототипом вечерни. Кроме того у Иустина вкушение евхаристии ясно полагается прежде благотворительной трапезы (агапы). О такой практике говорит и апокриф «Акты ап. Иоанна», по которому апостол с неким Андроником совершают на могиле жены последнего в третий день после ее смерти поминовение: после евхаристии, к которой встала и умершая, верующие вкушали пищу[30]. Вместе с тем св. Иустин констатирует переход агап в чисто-благотворительное учреждение[31]. В другом месте св. Иустин пополняет сообщенные здесь сведения вечернем богослужении, замечая, что на нем «совершаются посредством слова торжественные действия и песни (πόμπας καὶὕμνους) за то, что мы сотворены, за все средства к благосостоянию нашему, за различные роды произведений, за перемены времен» и воссылаются прошения «о том, чтобы нам воскреснуть для песнопения»[32]. (Содержание молитв близко к молитвам Учения 12 ап.) Замечательно здесь упоминание о торжественных действиях за богослужением, новой в сравнении с другими памятниками (м. б. литии, выходы к молитвам).

Агапа по Лукиану

Сатирик Лукиан Самосатский (втор. пол. II в.) приписывает основателю христианства учреждение «новых мистерий», называя так очевидно христианское богослужение, и рассказывает, что когда Перегрин, герой сатиры, достигший обманным образом у христиан самого видного положения, ставший у них пророком, фиасархом, синагогевсом и предстоятелем, был заключен в темницу, то «с самого раннего утра у ворот тюрьмы стояла толпа старых женщин, вдов и сирот». «И среди них главы секты, подкупая стражу, проводили у него целую ночь; совершая изысканные ужины (δεῖπνα ποικίλα), они читали свои священные книги... Благодаря заключению, к Перегрину приносили большие суммы денег»[33]. Здесь опять христианское богослужение сводится в вечерям, причем, как у Иустина, видное место занимает на этой священной вечери чтение св. Писания, о котором не упоминает, по-видимому, Плиний. Можно думать, что этот элемент богослужения теперь впервые выдвинулся, занял особое и видное положение подле песней и молитв, благодаря окончательному сформированию новозаветного канона.

Т. о. как ни отрывочны и немногочисленны известия от II в. о тогдашних церковных службах, эти известия уполномочивают на заключение, что существовало два богослужения в течение дня – одно утреннее, другое вечернее. Первое состояло из песней и молитв и, м. б., из чтения Св. Писания; на втором кроме всего этого совершалась евхаристия и агапа. Вторая служба была важнейшей, за которой первая как бы оставалась в тени, почему ряд перечисленных памятников совершенно не упоминает о первой, утренней службе без евхаристии и агапы. Не упоминает о ней и «Учение 12 апостолов», говоря об евхаристии и агапе неоднократно[34]. Нельзя не заметить в течение II в. постепенного процесса выделения евхаристии из агапы в качестве ее самостоятельной и святейшей части, тогда как в апостольский век они, по-видимому, сливались в одно целое и святое (впрочем, и у ап. Павла видно желание такого выделения в его наставлениях коринфянам о благоговейном принятии евхаристических Даров). Уже «Учение 12 апостолов» говорит об евхаристии, не упоминая об агапах. У Иустина же агапа совсем теряется подле евхаристии, не описывается и не называется. Во всяком случае теперь евхаристия на агапах стала предшествовать принятию другой пищи.

Дни богослужения

Замечательно еще и то, что большинство памятников II в. говорят о богослужении только воскресного дня (кроме Плиния и Иустина, и Учение 12 ап.: «в день Господень, собравшись вместе, преломите хлеб и благодарите, исповедав прежде грехи свои, дабы чиста была жертва ваша»[35]. Но в виду того, что как от апостольского века, так и от III в. мы имеем свидетельства об ежедневном совершении евхаристии, нужно думать, что такая практика существовала и теперь. Вероятно по воскресным дням были общие собрания христиан всего города, всей епископии и епархии, а по будням частные собрания по домам[36]. Епархии в то время часто были не более теперешних приходов[37], так что общие собрания происходили б. ч. у епископа: «старайтесь иметь одну евхаристию», пишет св. Игнатий филадельфийцам, «ибо одна плоть Господа нашего И. Христа и одна чаша в единение крови Его, один жертвенник, как и один епископ с пресвитерством и диаконами»; «где пастырь, туда и вы, как овцы, идите»[38]. Все же увещание иметь одну евхаристию у епископа показывает, что не всегда бывала она одна для христиан известного города. В другом месте св. Игнатий увещевает не делать молитвенных собраний без епископа или по крайней мере без пресвитеров[39].

Часы молитвы

Не оставлен был во II в. перенятый первыми христианами из ветхозаветной церкви обычай освящать молитвою три важнейших времени дня – утро, полдень и вечер. «Не молитесь как лицемеры (т. е. иудеи, как показывает контекст), говорит Уч. 12 ап., но как повелел Господь в евангелии, так молитесь: Отче наш» – приводится молитва Господня и прибавляется: «Так молитесь трижды в день»[40]. Здесь можно видеть указание на продолжавшееся кое-где у христиан и этого времени употребление еврейских молитв (шемы и шемонеесре) для трех молитвенных часов и решительное требование заменить эти молитвы чисто-христианской. В качестве этих молитвенных часов памятники апостольского времени и III в. называют 3, 6 и 9-й. След. они чтились молитвою и во II в. Т. о. здесь мы имеем первый зародыш нынешнего чина часов: он состоит пока из одной молитвы Господней, занимающей и ныне в часах средоточное и главное место. Часы не имеют еще христианского знаменования, а освящаются молитвою, просто как важнейшие части дня.

Чин службы

Что касается состава служб того времени, то уже приведенные известия о них в общих чертах намечают его. Ряд других известий позволяет сказать по этому вопросу еще более. Прежде всего несомненно, что в богослужении был уже довольно прочно и определенно установившийся чин, порядок, отступление от которого запрещалось, Климент, еп. Римский, пишет Коринфянам (ок. 100 г.): «мы должны в порядке совершать все, что Господь повелел совершать в определенные времена. Он повелел, чтобы приношения и богослужения (προςφορὰς καὶ λειτουργία – д. б. евхаристия и прочие службы) совершались не случайно и не без порядка, но в определенные времена и часы. Также и где и чрез кого должно быть это совершаемо, сам Он определил высочайшим Своим изволением. Итак приятны Ему и блаженны те, которые в установленные времена приносят жертвы свои»[41].

Составные части богослужения.

а) Молитва

Первая и важнейшая составная часть каждого богослужения, молитва у св. Игнатия рассматривается, как лучшее средство церковного общения, при условии тесного единения в ней: «В общем собрании да будет у вас одна молитва, одно прошение, один ум, одна надежда». Т. о. к молитве и единению в ней гл. о. теперь свелась та κοινωνία (общение), которая в апостольскую эпоху была постоянным соприсутствием или общежитием верующих, вполне возможным при их тогдашней малочисленности[42]. Главным предметом молитв были единоверные братья: «Молитесь за всех святых», увещевает св. Поликарп[43], но, по заповеди апостола, молитва простиралась и на всех людей: «И о других людях непрестанно молитесь, ибо есть им надежда покаяния, чтобы придти к Богу», пишет св. Игнатий[44]. «Молитесь также за царей, за власти и князей, даже за преследующих вас и за врагов креста», увещевает св. Поликарп[45]. Как мы видели «Учение 12 ап.» дает д. б. древнейшую записанную формулу евхаристийной молитвы; оно же указывает на употребление молитвы Господней. На существование ряда определенных молитв и на средоточное положение среди них молитвы Господней, по-видимому, указывает выражение св. Поликарпа: «будем бодрствовать в молитвах, пребывать в постах; в молитвах будем просить всевидящего Бога не ввести нас во искушение»[46].

Песнопения

Далее молитвы подвинулось развитие другой составной части богослужения – песнопения. Мы видели, как Плиний сводит к нему все утреннее богослужение. У св. Игнатия в предсмертных посланиях как бы неумолчно звучать церковные гимны, обнаруживая в нем большого любителя пения: «составьте любовию хор и воспойте хвалебную песнь Отцу во Христе Иисусе»[47]; «составляйте вы из себя все до одного хор, чтобы, согласно настроенные в единомыслии, дружно начавши песнь Богу, вы единогласно пели ее Отцу чрез Иисуса Христа»[48]. Посему нельзя подозревать в исторической недостоверности известие «Церковной истории» Сократа, что именно Игнатий ввел в Антиохийской церкви антифонное пение[49]. Если так, то антифонный способ пения стал т. о. уже со II в. преобладающим и характерным в восточной церкви (трехъантифонный строй) в отличие от западной, где более принят ипофонный и епифонный (респонсории). Какое глубокое впечатление произвел на первых порах антифонный способ пения, чуждый простой древности (в ветхозаветном богослужении, как мы видели, существование его сомнительно), показывает предание, которое историк Сократ прибавляет к известию своему о введении антифонного пения св. Игнатием, – что Игнатию внушило мысль об этом пении видение ангелов, так именно славословивших Бога. А насколько новым было для христианской церкви того времени антифонное пение, показывает медленность и затруднение, с которыми оно распространялось. В той же Антиохии, в которой начало этого пения связывается с именем Игнатия, над установлением его в IV в. трудятся, по свидетельству бл. Феодорита, пресвитеры Диодор и Флавиан[50]. Когда св. Василий В. вводил это пение в Неокесарийской церкви, клир ее воспротивился, ссылаясь на древнюю практику общего пения, принятую от основателя церкви св. Григория Неокесарийского, на что Василий В. отвечает неокесарийцам, что антифонное пение принято уже в Египте, Ливии, Палестине, Аравии, Финикии, Сирии. На Западе это пение впервые вводится св. Амвросием (IV в.) в Медиоланской церкви[51], оттуда оно было перенесено в сев. Африку бл. Августином (V в.), а в Римской церкви принято при папе Целестине I (422–432)[52].

Нововведение св. Игнатия одним фактом своим говорит о том, насколько возрос певческий материал богослужения к тому времени. Причиною же этого роста вероятно была гимнографическая деятельность гностиков, побуждавшая пастырей бороться с ними тем же оружием, т. е. составлением своих песней. Так Валентин и другие гностики для распространения своего лжеучения составляли псалмы[53]. Песни же Вардесана дожили до времен св. Ефрема Сирина (IV в.)[54]. Но из православных песнописцев II в. дошло до нас имя только мученика Афиногена († 169), о котором св. Василий В. говорит, что он пред смертью своею составил песнь, которая стала весьма известною и долго сохранялась (этою песнью, как увидим, считают «Свете тихий»). Св. Иустину мученику приписывается[55] составление утерянной книги Ψάλτης (певец), составлявшей д. б. сборник песен (названных псалмами, м. б. п. ч. название «гимны» язычество сделало ненавистным для христиан)[56]. Евсевий приводит одно послание против ереси Артемона от III в., где м. проч. говорится: «сколько в древности написано верующими братиями псалмов и песней (ᾠδαὶ), богословски воспевающих (ὑμνοῦσι θεολογοῦντες) Христа как Слово Божие»[57]. В мученических актах св. Игнатия говорится, что почитатели святого на гробе его несколько дней пели гимны[58].

Чтение Святого Писания. Образование Новозаветного канона

Первоначальная история богослужебного употребления Св. Писания тесно связана с историей новозаветного канона. Первое определенное свидетельство о чтении Св. Писания за христианским богослужением - это вышеприведенное место из св. Иустина мученика о чтении в «собрании братий» «воспоминаний апостолов и писаний пророков», место, говорящее о практике около 140 г. Что к этому времени новозаветные писания, при том по всем почти объеме нынешнего их канона, получили в глазах христиан равный авторитет с Ветхим Заветом, это доказывается постоянными ссылками на них в тогдашних сочинениях и стремлением установить гармонию двух заветов (этим последним, можно сказать исключительно, занято уже послание ап. Варнавы, появившееся в конце I в.). Конечно, такое уважение к себе и связанное с этим уважением почетное место за богослужением новозаветные писания приобрели не сразу и не без борьбы. В этом отношении большое значение должна была иметь высказанная ап. Павлом и подробно развитая им же идея Нового Завета вообще, отводившая всему Ветхому Завету, а след. и его писаниям, по-видимому, не очень высокое место. Доведенная до крайности Маркионом, идея эта повлекла у последнего даже полное отвержение Ветхого Завета и стремление все его книги заменить Павловыми посланиями. Учение Маркиона по этому пункту было несомненно продолжением тех споров относительно обоих заветов, которые начались еще при апостолах между иудео-христианами и языко-христианами, и отголоском которых еще в IV в. является признание соборных посланий и Апокалипсиса, принадлежащих апостолам из евреев, за «спорные» (ἀντιλεγόμενα). Только постепенно иудео-христиане могли склониться к признанию Нового Завета в том составе, при котором в него входили не только писания апостолов обрезания, но и писателей, заявлявших себя апостолами языков, т. е. Павла и его помощников (к числу последних мог быть причислен и ев. Марк, который был как бы посредником обоих направлений и потому помещен между Матфеем и Лукою[59]. С другой стороны и языко-христиане только с окончательным выяснением в церковном сознании степени обязательности, какую мог иметь еще ветхозаветный закон могли назвать Ветхий Завет своим и поставить ап. Петра наравне с ап. Павлом. Как показывают ереси евионитов, и особенно гностиков и манихеев, II век является еще свидетелем этой борьбы двух направлений в христианстве, и величайшей честью служит для церкви Христовой то, что она, и первоначально составившись в подавляющем большинстве из язычников, а во II в. и совсем порвав с иудейством, по вопросу о богодухновенном каноне и употреблении его за богослужением противостала столь естественному в этих обстоятельствах течению, как Маркионитство, и объявила не только писания всех апостолов равноценными, но и Ветхий Завет по боговдохновенности равным Новому. Но то, что по св. Иустину чтение «воспоминаний апостолов предшествовало «пророческом писаниям», ясно показывает, на какой стадии во II в. находился еще вопрос о значении Ветхого Завета: в III в. ветхозаветные чтения уже предшествуют новозаветным. Следы этой так горячей еще во II в., борьбы двух направлений богословской мысли около вопроса о сравнительном значении писаний апостолов обрезания и ап. Павла сохранил и нынешний наш порядок богослужебных чтений из Нового Завета: соборные послания совсем не читаются в воскресные дни и в церковном году следуют за Павловыми; евангелие Марка читается в посту и занимает в годовых чтениях такое же место, как соборные послания; исключение сделано для ев. Матфея, как древнейшего и наиболее чтимого в первенствующей церкви.

Евангелие и апостол

В новозаветном каноне уже во II в. ясно обособляются как две его части – евангелия с одной стороны и прочие писания апостольские с другой. «Будем прибегать к Евангелию, как плоти Иисуса», говорит еще св. Игнатий, «и к апостолам, как пресвитерству церкви»[60]. Св. Ириней доказывает уже невозможность другого числа евангелий, чем 4. «Так как 4 страны света, в котором мы живем, и 4 главных ветра, и так как Церковь рассеяна по всей земле, а столп и утверждение Церкви есть Евангелие и Дух жизни, то надлежит иметь ей 4 столпа, отовсюду веющих нетлением и оживляющих людей. И херувимы имеют 4 лица и их лики суть образы деятельности Сына Божия... Четверовидны животные, четверовидно и Евангелие и деятельность Господа. И поэтому даны были человечеству 4 главных завета: один при Адаме до потопа, другой после потопа при Ное, третий законодательство при Моисее, четвертый же обновляющий человека и сокращающий в себе все чрез Евангелие... Когда Бог сотворил все стройно и согласно, то надлежало и Евангелию иметь вид благоустроенный и складный. Исследовав мнение предавших нам Евангелие на основании их собственных начал, перейдем теперь к прочим апостолам»[61]. Но св. Ириней жил в конце II в. Выражение же св. Иустина о богослужебном чтении Нового Завета еще не полагает такой грани между евангелиями и прочими апостольскими писаниями. Характерно в этом выражении наименование апостольских писаний «воспоминаниями», когда большинство их и носят надписание посланий и имеют характер последних, и когда точнее всего было бы обозначить совокупность их писаниями, как названы у св. Иустина ветхозаветные книги. Не указывает ли такое название на преимущественное употребление за тогдашним богослужением апостольских писаний с повествовательным характером, т.е. Евангелий и Деяний? И за нынешним нашим богослужением Евангелие имеет более широкое употребление, чем Апостол; в богослужении же коптском, сохранившем следы глубокой древней практики, на каждой суточной службе положено евангелие. Вместе с тем выражение Иустина может указывать на то, что Евангелия в его время не обособлялись резко от Деяний, что так естественно было при одном авторе последних с 3-м евангелием. Даже в памятниках III в., как увидим, Н. З. делится еще на три части: Евангелие, Деяния и Послания, а не на 2 (Евангелие и Апостол). Следом такого высокого взгляда древности на Деяния в нашем теперешнем богослужении является употребление их в период 50-цы. Предоставлению почетного места в новозаветном каноне евангелиям легко и рано могла содействовать аналогия их с «законом» (Торой) ветхозаветного канона, делившегося в древности на две главные части – закон и пророков. Кажется и сами евангелия имеют в виду свою аналогию с Пятокнижием, когда, напр., ев. Матфея озаглавливает свой первый отдел «книгою бытия» (βίβλος γενέσως, слав. «книги родства»), а ев. Иоанна начинается первыми словами книги Бытия[62]

Способ чтения Святого Писания

Что касается образа чтения Св. Писания за богослужением по II в., то о нем позволяет сказать вышеприведенное единственное об этом чтении свидетельство II в. (св. Иустина), что оно совершалось чтецом (ὁ ἀναγιγνώσκων), а не предстоятелем собрания (епископом или пресвитером), который выступал после чтения с поучением. Отголоском такого распределения чтения и поучения за богослужением в нашем теперешнем богослужении служит обязательное чтение евангелия за литургией диаконом, а не священником. О подборе чтений ничего неизвестно.

Проповедь

С чтением Св. Писания в тесной связи стояла проповедь. Насколько существенное место занимала она за каждым богослужебным собранием, показывает увещание ап. Варнавы: «вы не должны отделяться от других, но, собираясь в одно место, исследуйте, что прилично и полезно всем возлюбленным вообще»[63]. Первоначально во II в. при неполной общеизвестности апостольских писаний, при колебаниях на счет их подлинности, вызывавшихся появление апокрифов, при назревавшей оппозиции иудейству, неблагоприятствовавшей широкому употреблению за богослужением ветхозаветных писаний, проповедь за богослужением могла если не заменять чтение Писания, постоянно и всецело основываясь на нем, то по крайней мере занимать более заметное положение на нем. Этому благоприятствовало и продолжавшееся действие в церкви духовных дарований, – апостольства, пророчества и учительства, которые церковной проповеди сообщали едва не такую же печать вдохновения, какую имели и самые писания апостолов. По крайней мере писания таких апостолов, пророков и учителей, как Варнава и Ерма долго ставились наравне с апостольскими. Но и Ерм рассылает и обнародывает свои пророчества при посредстве пресвитеров, во главе с Климентом, замечая: «ибо ему (Клименту) это предоставлено», равно как и читает их в городе вместе с «пресвитерами, предстоятелями церкви»[64]. Т. о. право проповеди все более утверждается за церковной иерархией. В свидетельстве же Иустина, след. около половины II в., в церкви проповедует только предстоятель, хотя духовные пророческие дары существуют и во времена Иринея[65]. Чем далее, впрочем, тем более проповедь за богослужением должна была уступать свое прежнее место чтению Св. Писания. Наш нынешний устав, назначая за утренним богослужением чтение отеческих бесед, хочет сохранить память о древнейшем типе богослужения.

Церковный год во II в. Воскресенье

Церковный год во II в. развивается столько же через умножение праздников и памятей, сколько чрез усиление и углубление унаследованных от предшествующего периода. Так воскресный день совершенно вытесняет субботу. Он один упоминается в качестве праздничного дня на неделе у ап. Варнавы, у Плиния, Иустина и в «Учении 12 ап.». О субботе не только не упоминает ни один памятник, но доказывается отмена ее для Нового Завета на ряду с обрезанием и жертвами, как установления, вызванного жестосердием евреев[66]. «Смотрите, как Он говорит», пишет Варнава: «неприятны мне нынешние субботы, но те, которые я определил, и которые наступят тогда, когда, положив конец всему, сделаю начало дню восьмому, или начало другому миру. Поэтому мы и проводим в радости восьмой день, в который и Иисус воскрес из мертвых»[67]. Здесь констатируется полная замена еврейской субботы воскресным днем, причем эта замена оправдывается от Ветхого же Завета и воскресному дню усвоятся, кроме воспоминания о воскресении Христовом, аналогичное с субботой знаменование. (Восьмым называется этот день, как следующий за 7-м, – субботой; ср. знаменование его у Иустина)[68]. У Игнатия Богоносца воскресение называется Κυριακὴ[69] термин, представляющий укорочение апокалиптического Κυριακὴ ἡμέρα.

Пасха

В этом же веке несомненно уже чтится особенным образом годовой день смерти и воскресения Христова, т. е. праздник Пасхи (существование его в апостольский век, как мы видели, только вероятно).

Драгоценнейший в этом отношении отрывок из письма св. Иринея, еп. Лионского, к римскому еп. Виктору, сохраненный Евсевием, проливает свет на первоначальный характер праздника Пасхи. Послание написано по поводу споров о времени празднования Пасхи, начавшихся еще при св. Поликарпе, еп. Смирнском († 167), вызвавших ряд соборов и продолжавшихся еще с большею, по-видимому, силою при св. Иринее, еп. Лионском († 202). Споры касались того, праздновать ли Пасху с иудейской в 14–15 день первого весеннего лунного месяца, или в первое за этим днем воскресение.

Св. Ириней о Пасхе

Стоит только внимательно прочесть упомянутый отрывок, обращая внимание на каждое его слово, чтобы ясно стало, что самый спор о времени Пасхи возник потому, что к этому времени постепенно стал изменяться характер самого праздника, взгляд на него; а именно тогда как раньше на Пасху смотрели как на пост в честь смерти Спасителя, умершего именно в день еврейской Пасхи, теперь хотели соединить с нею и радостное воспоминание о воскресении Христовом, не мирившееся с постом и более приличное не одному какому-либо дню педели, на который приходилась бы еврейская Пасха, а воскресному дню. В Риме Пасха начала уже приобретать второй, так сказать, тон; в Малой же Азии, где жизнь двигалась не с такой быстротой, сохранился д. б. первоначальный древнейший взгляд на Пасху. Посему в споре епископы просто не понимали друг друга. Еще менее мог понимать причину спора и все стадии его развития Евсевий, для которого Пасха была уже столь светлым праздником, как для нас. Но он очень хорошо сделал, что послание св. Иринея представил в своем перифразе не все, а лишь начало его, важнейшую же часть привел в подлиннике. Этим Евсевий спас от неизбежного искажения древнейшее свидетельство о величайшем нашем празднике. «Разногласят не только о дне, но и о самом образе поста (ясное указание, что «день», т. е. Пасхи, чтился, праздновался именно постом); именно одни думают, что нужно поститься только один день, другие два дня, иные еще больше; некоторые же исчисляют этот день свой в 40 часов дневных и ночных (οί δὲ τεσσαράκοντα ὥρασ ἡμέραν τε καἶ νυκτερινὰς συμμετρουσι τѕν οὐτων). Такое различие в соблюдении[70] произошло не в наше время, но гораздо прежде у наших предков, которые вероятно не соблюдали в этом большой точности и простой частный свой обычай передавали потомству. Тем не менее все они сохраняли мир, и мы живем между собою в мире, и разногласием касательно поста (опять не «праздника») утверждается согласие веры»[71]. К этому отрывку из св. Иринея Евсевий присоединяет рассказ его о споре касательно Пасхи при св. Поликарпе: когда, во время посещения последним римского еп. Аникиты, выяснилось разногласие их как по этому вопросу, так и по другим, то «оба они и касательно других предметов не много спорили между собою, но тотчас согласились, а об этом вопросе и спорить не хотели, п. ч. ни Аникита не мог убедить Поликарпа не соблюдать того, что он всегда соблюдал, живя с Иоанном, учеником Господа нашего; ни Поликарп не убедил Аникиту – соблюдать, ибо Аникита говорил, что он обязан сохранять обычаи предшествовавших ему пресвитеров».

Пасхальный пост

Это свидетельство св. Иринея дает нам видеть и первый зародыш нынешней св. Четыредесятницы, которая в то время, ограничиваясь одним-двумя днями, считалась не предпасхальным постом, а пасхальным, самой Пасхой. Пасхальный пост, по этому свидетельству, продолжался где день, где два, где еще дольше; где обнимал промежуток времени в 40 часов. Три из этих четырех дат ясны. Только последняя выражена так, что допускает, по крайней мере допускала, другое понимание. Именно Руфин († 410), первый и древнейший переводчик «Истории» Евсевия на латинский язык, младший современник самого автора ее, передает последнюю фразу Иринея так: «некоторые же 40, так что определяют день, считая дневные и ночные». Следовательно Руфин усматривал у Иринея здесь указание на 40-дневную продолжительность предпасхального поста, достигая этого просто постановкой знака препинания после слова τεσσαράκοντα («сорок») и видя в последних словах мысль о том, что постились не только в течение дневных часов, но и ночных. Но для такой мысли последние слова Иринея давали бы очень странное и даже прямо невозможное выражение. Если св. отец хотел выразить мысль, что христиане постились не только до вечера, как то делали евреи в день очищения, но продолжали пост до поздней ночи, то должен был сказать, что христиане постились весь день и часть ночи. К чему здесь речь о «часах», если не указывается количество их? Зачем странное выражение «исчисляют» (бук. «соразмеряют»)? Какой смысл имеет прибавка «свой» к «день»? Да и возможно ли было поститься в течение 40 дней по целым суткам обыкновенным смертным? В житиях св. постников рассказывается, как об особенно редких явлениях даже среди них, о столь продолжительном посте, для которого действительно нужна была сила духа, подобная Моисеевой, Илииной и Христовой. Все эти странности в выражении св. Иринея отпадают, если видеть в этом месте речь об обычае некоторых христиан поститься перед Пасхой не день и не два, а ровно 40 часов. Тогда как одни и большинство измеряли (συμμετροῦσι) свой пост днями, другие измеряли его часами, постясь за то не одну или несколько таких единиц времени, а символическое, освященное столькими высокими примерами поста – число 40 и заменяя, по немощи своей, дни часами. Странные для понимания Руфинова слова «часы», «измеряют» получают при настоящем понимании самый естественный смысл, равно как и выражение «день свой»: сорокачасовый пост может быть назван одним днем поста, только днем своеобразным («свой»). Кроме того, при таком понимании между практикою поста у разных христиан (вероятно у христиан разных поместных церквей) не будет такой непроходимой разницы, какая была бы, если б в одном месте постились один, два или «больше» дней, а в других целых 40. Самое слово «больше» (πλείονας) в сопоставлении с 1 и 2 не может означать более 3, 4 и т. д.[72]. Тем не менее в это время, так сказать, в воздухе носится среди христиан и идея поста сорокадневного в подражание посту Христову.

Характерно, что азийцы пост пасхальный оканчивали в тот (κατὰ ταύτην) день[73], с которого другие христиане, по Иринею, начинали его, т. е. в день еврейской пасхи. Во время св. Епифания Кипрского существовала одна ветвь четырнадцатидневников (так названы были сторонники празднования Пасхи вместе с евреями, 14 нисана, отколовшиеся из-за этого от Церкви; по-латыни – quartodecimani) которая одним днем – 14 нисана – ограничивала и предпасхальный пост, и самый праздник Пасхи[74]. Если четырнадцатидневники II века были правы в своем споре с тогдашнею римскою церковью относительно древности своей практики, то возможно, что упоминаемая св. Епифанием ветвь квартодециманов сохранила наиболее древнюю практику пасхального поста. Против такого предположения ничего не может говорить то обстоятельство, что Церковь осуждала квартодециманов, как еретиков (точнее – как раскольников): она осудила их не за верность старине, а за разрыв из-за нее церковного единства. (Их постигла судьба наших раскольников). За глубокую древность этой практики говорит ее крайняя простота. Когда естественнее всего было почтить смерть Христову постом, как не в день этой смерти, и когда естественнее всего было праздновать Пасху христианскую, как не в день Пасхи ветхозаветной, прообразовавшей ее? Еще и у писателей III в. замечается употребление слова «пасха» в смысле «пост». Это словоупотребление можно объяснить только, как отголосок того времени, когда чествование смерти и воскресения Христова происходило в один день. В нынешнем церковном уставе есть следы такого соединения, лишь на первый взгляд несоединимых, вещей. В великую пятницу совершается вечерня совершенно праздничного типа (со входом, с праздничным порядком ектений: сначала сугубая, а после просительная), притом даже самого высшего из праздничных типов – с чтением апостола и евангелия, что делается на вечернях только трех величайших праздников церковного года: Пасхи, Рождества Христова и Крещения. Утреня же великой субботы не только праздничного типа (великое славословие), но по своей торжественности уступает в течение года только пасхальной утрене; кроме того на ней поется целый ряд воскресных песней: тропарь «Егда снизшел еси», тропари: «Ангельский собор», воскресный седален «Гроб Твой, Спасе», два воскресных прокимна и аллилуарий из стихов 67 псалма «Да воскреснет Бог». Все это можно считать отголоском той древней церковной практика, когда празднование Пасхи совершалось в вечер того дня, который был постом в воспоминание полупечальным, полурадостным торжеством, иначе сказать – настолько же радостным, насколько печальным, какова была и вся жизнь тогдашних христиан, мешавших слезы небесной радости о Боге со слезами нестерпимого земного горя[75].

Пасхальные споры

После св. Поликарпа защитником малоазийской практики относительно времени Пасхи был Мелитон еп. Сардийский, написавший «2 книги о Пасхе» (ок. 170 г.). Противниками ее (литературными) явились Аполлинарий еп. Иерапольский, Климент Александрийский и св. Ипполит, еп. Римский. В Палестине, Риме, Понте, Галлии и Греции состоялись соборы, высказавшиеся за римскую практику. Папа Виктор (ок. 196 г.) грозил малоазийцам отлучением. Упомянутое послание св. Иринея и имело целью примирить враждующих. По-видимому, спор продолжался до Никейского собора, принявшего римскую практику, как повсеместную. Антиохийский собор (333 г.) отлучает от церкви «совершающих пасху вместе с иудеями»[76]. Обычай же поститься на Пасху обличает еще и св. Златоуст[77].

Среда и пятница

В «Учении 12 ап.» находим указание на пост среды и пятницы: «посты же ваши да не будут с лицемерами (т. е. иудеями, в частности – фарисеями), ибо они постятся – в понедельник и четверг; вы же поститесь в среду и пятницу»[78]. «Пастырь» Ермы упоминает о посте, имевшем название «стояния»[79]. Так как позднейшие писатели этим именем называют м. б среду и пятницу[80], то данное место Ермы считают древнейшим свидетельством об этих недельных постах. Замечательно, что Учение 12 ап. не упоминает о Пасхе и ее посте.

Пятидесятница

В одним фрагменте из соч. св. Иринея[81] находим упоминание о праздновании в его время (т. е. в конце II в.) Пятидесятницы, в которую, как в пасху и воскресный день, не преклоняли колен. Все другие праздники в честь Спасителя получили начало позднее (древнейший из них – Богоявление в III в.).

Мученические памяти

От II в. имеем первые известия о богослужебном чествовании мучеников. Древнейшее из таких известий находится в мученических актах св. Игнатия (107 или 115 г.): «проведя несколько дней над его гробом в пении гимнов, христиане положили и впредь воспевать жизнь и страдания его, и при воспоминании о нем прославлять Господа Иисуса»[82]. Евсевий приводит послание Смирнской церкви к Филомейской церкви (в Малой Азии) по поводу мученический кончины св. Поликарпа († 167); в нем говорится, что проконсул, по совету иудеев, сжег тело Поликарпа, чтобы оно не стало предметом поклонения христиан; но «мы собрали кости его... и положили их, где следовало»; «туда, как только можно будет, мы станем собираться с веселием и радостью, – и Господь соизволит нам праздновать день его мученического рождения (γενέθλιον)». Замечателен взгляд на кончину мученика, как на день рождения его (natalitiae). Этот взгляд был причиною, того, что церковный год и впоследствии совершенно не имел дней рождения святых исключая Спасителя, Богоматери и Иоанна Крестителя, и что даже эти дни рождения, не исключая Рождества Христова, стали праздноваться сравнительно поздно. Приведенные места говорят о праздновании мученических памятей в общих чертах, не показывая, в чем состояло это празднование. Но ряд других мученических актов дает видеть, что последнее состояло гл. о. в совершении агап (если было возможно, на местах их кончины), которые назывались agapae natalitiae[83]. В некоторых их этих актов есть указание на чтение их на гробах мучеников в день памяти последних; посему самым житиям и страданиям мучеников впоследствии усвоено название legenda[84] (подлежащие прочтению) – на западе, а на востоке «прологи» (вступительные к богослужению чтения) и «синаксари» (чтения на торжественных собраниях)[85]. Памяти мучеников д. б. были только местными, но не общецерковными. Но некоторые мученики обстоятельствами своих страданий приобрели широкую известность и стали чтимыми д. б. и за пределами своего отечества, каковы, напр., св. Игнатий Богоносец, совершивший пред страданием своим как бы триумфальное шествие по всем христианским областям Римской империи, св. Поликарп Смирнский, о котором смирняне в послании по поводу его кончины свидетельствуют, что он особенно чтится между мучениками и известен даже язычникам многих мест[86]. Вообще бывали мученики, пытки над которыми приводили в содрогание весь тогдашний христианский мир и делали их м. б. повсеместно чтимыми. Памяти подобных мучеников и во II в. были близки к тому, чтобы стать общецерковными. Т. о. мученические памяти – старейшие в церкви праздники в честь святых. По примеру мучеников стали почитаться и памяти апостолов. Но о таких памятях от II в. нет известий.



[1] Клим. Ал. Строматы 1, 20.

[2] Евс. Церк. ист. III, 25.

[3] Афан. В. Празднич. посл. Попов К. Учение 12 ап. 6–8.

[4] Соколов, Агапы 25–26.

[5] Schanz M. Geschichte der röm. Literatur bis Iustinian, Münch. 1892, II, 386. Ранее относили это письмо к 103–105 г. или 107 г. Смирнов Ф. Богослужение христианское со времени апостолов до IV в. Киев, 1876, стр. 40.

[6] Plinii Caecilii Secundi epistolarum Libri X, Petropoli 1774 ep. 97 (по др. изд. письмо 96-е). Подлинность этой переписки в XVIII в. была заподозрена Гиббоном и Земмлером, и в последнее время Aubé (последним нерешительно). Большинство ученых не разделяют этого сомнения, в том числе авторитетные по этому вопросу C. Neumann, (Die römische Staat und die allgemeine Kirche, Leipz. 1890) и F. Arnold (Studien zur Geschichte der Plinianischen Christenverfolgung, Königsb. 1887), Болотов В. Лекции по истории древней церкви, Хр. чт. 1908, 5, 66.

[7] Терт. Апол., 2.

[8] Евс. Цер. ист. III, 33.

[9] Selden, De jur. nat. et gent III, c. 3. Смирнов Ф., Богослужение христианское со времени апостолов до IV в. Киев 1876, стр.43.

[10] См. выше, стр. 8.

[11] Лакт. Divin. instit. VII, 19.

[12] Tirsch, Kritik der. Neutestamentlichen Schriften Erlangen 1845, S. 427.

[13] Augusti, Deanwürdigkeiten IV, 33.

[14] Harnack Theodosius. Der christliche Gemeindegottesdienst in apostolischen und altkatholischen Zeitalter, Erlang. 1854, S. 229.

[15] Plaut. Truc, II, 7. 37. Care 1, 1, 71. Luft I. Liturgik оder wissenschatliche Darstellung des kasthhоlischen Cultus, 1 B. Maunz 1894. S. 112.

[16] Sacramentum infancidii, или coenae thyesteae.

[17] Тот и другой упоминают только обвинения в кровосмешении. К Диогн. 5, Арист. 17.

[18] Иуст. Разг. с. Триф. 17. Это м. б. стояло в связи с тем обострением отношений между христианами и иудеями, которое вызвано было жестокостями к первым Баркохбы. Иуст. Апол. 1, 31. Baumgartner E. Cibum capere promiscuum tamen et innoxium (Plin. ep. 96). Zeitschrift für katholische Theologie. 1 Quartalheft 1909, S. 65.

[19] В этих законах определялась как максимальная стоимость пира, так и количество гостей. Baumgartner 35.

[20] Пруденций, Cathemerinon, III, 58 (Migne Patr. lat. LI, 800), Св. Киприан, ер. 61. Бл. Иероним ep. ad Marcel., 43 (18). Климент Ал. Педаг. II, 1.

[21] Римл. 14:21.

[22] Климент Ал., там же говоря о пище христиан, ссылается на Лк. 24, 41. 42. Baumgartner 54. Предложенное Baumgartner’ом понимание для выражения пища «обыкновенная и невинная» вызвало (в том же журнале 1909, III, S. 609 ff) возражение I. Steftler’а, там же опровергнутое Baumgartner’ом (S. 613 f.).

[23] Keating; The agape and the eucharist in the early church, Lond. 1901, p. 65. Соколов, Агапы 79.

[24] Апост. Пост. VII, 25.

[25] Уч. 12 ап., 10.

[26] Соколов, Агапы 45.

[27] Игн. Б. Смир. 8.

[28] Посл. к Диогн. 5. Вместо «не простую», общепринятый ныне вариант: «но не ложе» (ἀλλ᾿οὐ κοίτην); против обвинения агап в безнравственности.

[29] Апол. 1, 66–67.

[30] Acta apostolica apocrypha, Lipsius et Bannet II, 1, 193. Соколов. Агапы, 80.

[31] Соколов. Агапы, 57.

[32] Соколов. Агапы, 57.

[33] Апол. 1, 13. 14

[34] Лукиан, О смерти Перегрина 12.

[35] «Учение 12 апостолов» гл. 9, 10, 11, 14

[36] «Уч. 12 ап.», 13.

[37] Bingham I. Originum sive antiquitatum ecclesiasticarum liber XIII in lat. coment. H. Grischovius, ed. 2, Halae Magdeb. 1754, p. 282.

[38] Даже в Риме в половине III в. христиан было 30–50 тыс. (Harnack A. Die Mission und Ausbreitung des Christenthums in der ersten 3 Jahrhunderten, 2 A. 2 B. Leipz. 1906. S. 211–212). Средний же размер епископии II–III можно полагать в 1000–2000 человек. (Мищенко Ф. Церковное устройство христианских общин («парикий») II и III вв., Киев 1908, стр. 17) Киприан, епископ такого города как Карфаген, знает по имени своих пасомых. (Письмо 33, по др. изд. 41). Бывали епископии и в 12 дворов. (Harnack A. Die Quellen der sogennanten apostolischen Kirchenordung. Texte und Untersuchungen, II, 5, Leipz. 1886. S. 7. Canones ecclesiastici, c. 16).

[39] Игн. Б. Филад. 2. 4. Ср. Еф. 20. Маг. 7. 1 Клим. 40.

[40] Игн. Б. Трал. 7.

[41] Уч. 12 ап. 8.

[42] Клим. 1 Кор. 40.

[43] Смирнов. Богосл. до IV в., 19

[44] Игн. Б. Еф. 10

[45] Полик. 12.

[46] Полик. 7 Смирнов. Богосл. до IV в., 21

[47] Игн. Б. Рим. 2.

[48] Игн. Б. Еф. 4.

[49] Сокр. Церк. ист. VI, 8.

[50] Бл. Феод. Hist. eccles. II, 24. Здесь бл. Феодорит говорит, что когда еп. Леонтий изменил в арианском духе славословие (малое), то пресвитеры Флавиан (по Никите Хониату впослед. епископ Антиохийский) и Диодор (впосл. еп. Тарсийский), прервав общение с епископом, стали собираться в особые храмы и там петь псалмы антифонно. «Они первый, разделив хор на две половины, установили антифонное пение псалмов Давидовых, и это началось в Антиохии». Известие это примирял с Сократовым еще Никита Хониат путем предположения, что эти пресвитеры только перевели с сирского на греческий антифонные песни, введенные св. Игнатием. Ф. А. Ч. (Филарет арх. Черниг.). Историч. обзор песнопевцев и песнопения греч. церкви, Черниг. 1864, стр. 51.

[51] Бл. Авг. Исповедь IX, 7

[52] Henschen. Acta Sanct. Apr. dic 6, t. 1 p. 544. Binterim, Denkwürd. IV, 320.

[53] Тертуллиан, De carne Chr. c. 20.

[54] Ефр. Сир. Hym. 53.

[55] Евс. Церк. ист. IV, 18.

[56] Филарет архиеп. Ист. обз. песноп. 54.

[57] Евс. Церк. ист. V, 28. Это послание приписывается римскому пресвитеру Каю (II–III в.) на основании фрагмента, изданного Routh'ом в Reliquiae sacrae. v. 2, Oxon 1814, p. 7.

[58] Ruinarti Th. Acta martyrum sincera et selecta, Ratisb. 1895 t. I, 48.

[59] Augusti I. Denkwürdigkeiten aus der christlichen Archäologie, Leipz. 1823, VI, 56.

[60] Игн. Б. Филад. 5. По хорошему объяснению прот. П. Преображенского (Писания мужей апостольских, рус. пер. с введ. и прим. М. 1862, стр. 412): к Евангелию, как бы к самому, телесно еще присутствующему Христу, а к апостолам, как бы они живые составляли пресвитерство церкви.

[61] Ирин. Пр. ер. III, 11

[62] Augusti, Denkwürdigkeiten VI, 39. О глубокой древности богослужебного употребления евангелий, по мнению Augusti, говорит прибавка к молитве Господней заключительного славословия. На это славословия (доксология) уже старые критики новозаветного текста смотрели non ut scripturae sed ut liturgiae partem (Griesbach по Augusti Denkwür., 72). Его нет в кодексах IV в.: Синайском, Ватиканском, в др. лат. пер., в цитации Теруллиана, св. Кирпиана, Оригена; но оно есть в Пешито (III в.), Готском переводе (IV в.) и в цитации «Учения 12 апостолов» (II в.), – впрочем везде в различном виде (Богдашевский Д. Критические этюды по Новому Завету. IV. О молитве Господней. Труды Киев. Дух. Акад. 1908, 4, 500–511).

[63] Варн. Посл., 4.

[64] Пастырь, вид. 2.

[65] См. выше, стр. 27.

[66] Иустин, Разг. с. Тр. 18. 19. 23. 43.

[67] Посл. Варн. 5. Ап. Варнава имеет в виду Ис. 1. 13. И Пс. 94:7 в истолковании, какое дается посланием к Евр. 4:4-7. Ап. Варнава держится мнения о кончине мира чрез 7000 лет его существования.

[68] См. выше стр. 52.

[69] Игн. Магн. 9.

[70] Τηρεῖν св. Ириней употребляет везде без дополнения; очевидно, как технический термин, глагол прилагался к соблюдению ветхозаветного закона (Иоанн. 9, 16). На этом основании думают, что здесь имеются в виду еврейские обряды на Пасху, еще не оставленные тогдашними христианами. Об этом мнении см. Зарин Н. Квартодециманы. Глубоковский Н. – Лопухин А. Правосл. богослов. энциклоп. т. IX, Спб. 1908, стр. 308–325.

[71] Евс. Церк. ист. V, 24.

[72] Funk I. Kirchengeschichtliche Abhandlungen und Untersuchungen. Baden 1897, S. 245.

[73] V, 23, 1. «Κατὰ» в значении «в» при определениях времени в Мф. 27, 15. Деян. 16. 25.

[74] Епиф. Якорь 50.

[75] М. Скабалланович. Великий пост. Киев 1910, стр. 30 и д.

[76] Ант. соб. пр. 1 Молчанов Н. (еп. Никандр). Подлинность 4-го евангелия и отношение его в 3 первым евангелиям, Тамб. 1883, гл. VI. Зарин. Квартодец. Прав. богосл. энц. VI, 308–325.

[77] Злат. Слово на пост в Пасху.

[78] Уч. 12 ап., 8.

[79] Ерма Паст. под. 5.

[80] Терт. О молитве 14. О венце воина 2. О постах 10. 12.

[81] Quaest et respons. ad Orthodox. псевдо-Иустина. Преображенский П. свящ. Сочинения св. Иринея, еп. Лионского в рус. пер. М. 1871, стр. 695.

[82] Ruinarti, Acta mart. I, 48.

[83] Примеров такиих агап много в актах Рюинарта. Luft, Liturgik. Mainz 1814, I, 115.

[84] Augusti S. Denkwürdigkeiten aus der christlicher. Archäologie, Leipz. 1820, VI. 131.

[85] Недавно в русской литературе было высказано мнение, что в состав древнего чествования мучеников во II–IV вв. входили и религиозные пляски (Коновалов Д. Религ. экст. в рус. мист. сект. Бог. Вест. 1907, 10, стр. 351, 1908, 4, стр. 707–728). В мученических актах, часто заключающихся описанием богослужебных собраний в честь мучеников, не говорится о плясках в честь их: выражение в актах Поликарпа о совершении памяти его в «веселии и радости – ἀγαλλιάσει καὶ χαρεῖ» понимать о пляске (Коновалов 707) будет произвольно. Только несколько памятников III и IV в. говорят об этих плясках, как о местном и терпимом явлении. Так по свидетельству св. Григория Нисского св. Григорий чудотворец (III в.) уступая склонностям своей паствы и чтобы отвлечь от языческих празднеств, дозволил небольшие пляски (τὶ μικρὸν ὑποκιρτᾷν) в честь мучеников (бес. На Еккл. 6). Гомилия IV в. на память мученика Полиевкта († 259 г. в Армении) приглашает «согласно установившемуся обычаю ликовать (χορεύσωμεν) в честь мученика» (Aubé B. Polyeucte dans I'histoire, Par. 1882, p. 79). Указывают и у Василия В. выражение: «мы пляшем священными плясками (ἐνθέοις χορείαις) при гробницах святых» (у Conybeare F. Philo, 154 цитата: Bas., t 1. p. 512 B). В Абиссинском богослужении до сих пор сохранилась пляска на молебнах и крестных ходах, в которой принимают некоторое участие и священники (Тураев Б. Абиссиния. Правосл. богосл. энц. I. Спб. 1899, ст. 71). Дозволяют ее и православные арабы в Иерусалиме вокруг святынь (Муравьев, Путешествие к св. местам, ч. 2, Спб. 1840, стр. 124. (Т. о. все это было религиозные эксцессы, имевшие место только в таких энтузиастических местностях, как Малая Азия и Армения и не одобренные церковью. И. Златоуст считает пляску делом бесовским (на Мф. бес. 48). Григорий Богослов советует плясать как Давид, а пляску последнего понимает в аллегорическом смысле (слово 5). Бл. Августин возмущается прежними плясками в мартириуме. Св. Киприана и пред самыми базиликами святых (слово на день мч. Кипр. и слово 215 (265). Карфагенский собор 397 г. пр. 71 запретил «непристойные пляски (ὀρχήσεις μυσαράς), совершавшиеся в священных местах и даже в дни памяти блаженных мучеников». Лаодикийский собор (в конце IV в.) пр. 53 запрещает даже на траках прыгать или плясать (βαλλίζειν ἢ ὄρχεσθαι). В виду такого отношения к религиозной пляске в Церкви и такой редкости ее у древних христиан едва ли можно видеть ритуальный остаток ее в круговом хождении при крещении, браке и хиротесии (Коновалов, 723).

[86] Евсевий, Цер. ист. IV, 13.


Возврат к списку

Вернуться на главную страницу


Расписание богослужений

10/23 ноября, четверг

Апп. от 70-ти Ераста, Олимпа, Родиона, Сосипатра, Куарта и Тертия.

5.45 Полунощница. Молебен у мощей прп. Евфросинии.

7.15 Часы. Божественная Литургия.

16.45 Вечернее богослужение.

Частица св. мощей мч. Ореста врача, имеется в мощевике обители.

Смотреть все

Православный календарь

10 / 23 ноября, четверг

Апп. от 70-ти Ераста, Олимпа, Родиона, Сосипатра, Куарта (Кварта) и Тертия (I).

Мч. Ореста врача (304). Сщмч. Милия, еп. Персидского, и двух учеников его (341). Прп. Феостирикта, иже в Символех. Вмч. Константина-Кахи, кн. Грузинского (842). Колесование вмч. Георгия (303) (Груз.).

Прмч. Нифонта Выблова и мч. Александра Медема (1931); сщмчч. Прокопия, архиеп. Херсонского, Дионисия Щеголева, Иоанна Скадовского и Петра Павлушкова пресвитеров (1937); сщмчч. Августина, архиеп. Калужского, и с ним Иоанна Сперанского пресвитера, прмчч. Иоанникия Дмитриева и Серафима Гущина, мчч. Алексия Горбачева, Аполлона Бабичева, Михаила Арефьева (1937); сщмч. Бориса Семенова диакона, мч. Николая Смирнова и мц. Анны Остроглазовой (1930-е); мцц. Ольги Масленниковой (1941) и Феоктисты Ченцовой (1942).

Смотреть все

Каталог TUT.BY